А поконкретней?
Иркутские безумства. Антология
Тарелка супа для Дяди Пети

Роман Днепровский

Маша Тримедведева до сих пор говорит всем, что это именно я стал её «крестным отцом» в профессии, хотя всё моё «участие» в судьбе журналистки Тримедведевой свелось к тому, что когда-то, очень-очень давно, я за руку привёл в молодёжную редакцию дочку своего друга, девятиклассницу Машу, и перепоручив её своим коллегам, умыл руки. Маша мечтала о журналистике ещё с третьего или четвёртого класса, и в этом тоже, отчасти, была моя вина: просто, я когда-то имел неосторожность сделать материал о каком-то детском спектакле, в котором она играла главную роль, проинтервьюировал юную приму, и поставил её фотографию на полосу, а выпуск газеты поарил её родителям, с которыми дружил. Ну, да ладно…

Александр Рогачевский: «В битлах больше русского народного, чем во всей русской попсе»

Игорь Алексич, секретный агент   
23.06.2018

Александр Рогачевский: «В битлах больше русского народного, чем во всей русской попсе»

Начало 90-х – сумасшедшее время, когда закладывались крупнейшие состояния современной России. Кто-то в те дни сумел завладеть крупными земельными участками, кто-то – целыми производствами или месторождениями, а сибирскому собкору Гостелерадио СССР Александру Рогачевскому попало в руки иное сокровище. К тому моменту он, несмотря на свой довольно молодой возраст, уже знал, что такое хорошие деньги: у него была хорошая зарплата, хорошая квартира, служебный автомобиль. Но душе хотелось чего-то другого, настоящего. И этим настоящим стал архив традиционной музыки Московской консерватории. В 1958 году, когда начиналось строительство каскада ангарских ГЭС, консерваторские студенты на обычные бытовые магнитофоны той поры записали около четырехсот песен в исполнении сибирских бабушек, которые готовились к переезду из своих деревень, приговоренных к затоплению. Узнав об этом уникальном собрании в Иркутске, корреспондент примчался в Москву и добился разрешения скопировать его: с условием, что все это будет использовано не для научных целей, а только для исполнения. Так для Рогачевского закончилась его блестящая карьера журналиста и начался «Drowned Songs Project», посвященный реконструкции музыкального наследия «сибирской Атлантиды» - деревень, ушедших под воду при строительстве Иркутской, Братской, Усть-Илимской и Богучанской ГЭС.

1.

Мне кажется, что это судьба. Ведь я родился именно в 1958 году, а мой дядя рыл котлован для Иркутской ГЭС. Да и первые дни моей жизни прошли в общежитии ее строителей: моей маме студентке пединститута, больше некуда было идти. А когда она получила диплом, ее по распределению направили в село Макарьево – одно из тех, что впоследствии ушли под воду. Я до сих пор помню тот сосновый бор, по которому мы гуляли с бабушкой…

В общем, нет ничего удивительного, что последние 25-30 лет я живу традиционной музыкой. Многие сегодня представляют себе фольклор следующим образом: выйти вприсядку, и как грянуть, как ахнуть! Да с посвистом, да с прихлопами и притопами - чтобы все офигели от удали молодецкой! Нет, конечно же, есть и такая – хороводная, плясовая песня. Но есть и глубинное музыкальное наследие, идущее с древнеарийских времен, в гармониях которого до сих пор не могут толком разобраться даже профессора из консерваторий. Это широкая, свободно льющаяся напевная музыка – то, что в музыковедении называется «кантиленой». На ней построена и русская музыка Мусоргского, Чайковского и других великих композиторов. И именно такой протяжной лирической песней является «Снежок» - песня из села Большая Мамырь Братского района. Она олицетворяет для меня весь фольклор, всю мою «традиционную» фонотеку (без ложной скромности, самую богатую в Иркутске – километры магнитных записей и килограммы цифровых) и творчество всех великих музыкантов, которые работают в данном направлении.

Мы перепели эту песню с использованием гитары и скрипки, но сохранили в неприкосновенности ее дух, интонацию и посыл – то, что сегодня именуют английским словечком «message». Ведь в традиционной культуре важно не столько то, что ты показываешь, сколько намерение, с которым ты это делаешь – недаром бабушки прежних времен могли заговорить грыжу ребенку. Это, по сути, медитативная культура: исполняя ту или иную песню, человек проживал модели поведения, заложенные в ней. Все это мы постарались отразить в своей реконструкции.

 

Так для Рогачевского закончилась его блестящая карьера журналиста и начался «Drowned Songs Project», посвященный реконструкции музыкального наследия «сибирской Атлантиды»

2.

А теперь вернемся на несколько десятилетий назад – к тому, что наполняло меня в 5-6 классах. В 5 классе я впервые взял в руки гитару и был околдован вибрацией ее струн. Кстати, еще Пифагор говорил, что, если вы хотите познать тайны мироздания, изучайте монохорд – то есть, по сути, то, как вибрирует одна-единственная струна. Так вот, в 6 классе я уже играл на свадьбах и танцах и не раз сорвал свой юношеский голос на «Шизгаре» - так в народе до сих пор именуют «Venus» группы Shocking Blue. Я прослушал ее тысячи раз и сотни раз исполнял сам. Мы с моей рок-группой или, как это тогда называлось, вокально-инструментальный ансамбль, играли ее на самодельных электрогитарах. Их мы, как сейчас помню, выпиливали из старого шифоньера, добытого на даче у одного из нас – родители потом драли его за это как сидорову козу. Грифы взяли от обычных советских акустических гитар, а все электронные составляющие конструировали, используя школьные уроки физики.

«Шизгара» - это гениальная вещь, породившая десятки каверов. Она до сих пор занимает места в различных хит-парадах, звучит на радио и из окошек проезжающих автомобилей. Конечно, под нее мы танцевали и любили, но, как мне кажется, ее не преходящая популярность объясняется не только этим – есть в «Шизгаре» что-то гораздо более глубокое…

3.

Как и всякий подросток тех лет, я просто не мог пройти мимо группы The Beatles. А сегодня я считаю, что в творчестве этой «ливерпульской четверки» содержится гораздо больше русского народного, чем во всей русской попсе вместе взятой. И особо я бы выделил их альбом «Sgt. Pepper's Lonely Hearts Club Band». Это настолько революционный и концептуальный альбом, что музыканты еще очень долго будут его осмысливать и переосмысливать. Лично я ориентировался на него, когда мы писали первый альбом «Братского острога песни». Это не значит, что у битлов те же ритмы, что в сибирской традиционной музыке, но вот детали, интонации, посыл… Все это – звуки одной Вселенной, вибрации, которые резонируют с вибрациями планеты. И в этом нет ничего удивительного: ведь вся человеческая традиция живет в генетической памяти каждого из нас – это то, что великий психолог Карл Густав Юнг назвал архетипами. Они одинаковы и в горах Шотландии, и в монгольской юрте, и в чукотском чуме, и в русской крестьянской избе. К примеру, однажды мы ездили с концертами в Китай, и я брал с собой гармошку. Как-то вечером я наигрывал на ней «Барыню», а на следующий день меня попросили еще раз исполнить ту самую китайскую музыку, которую играл накануне. И от этих самых архетипов в своем творчестве отталкивались «Битлы». Наверное, именно поэтому Джон Леннон как-то сказал: «Мы популярнее, чем Христос».

4.

Где-то к 10 классу, когда танцы превратились в дискотеки с более или менее нормальной аппаратурой и записями, а все эти доморощенные ВИА начали сходить со сцены, я стал слушать другую, более медитативную музыку, великолепным примером которой является «Stairway to heaven» от Led Zeppelin. Тогда я сказал себе: «Если я буду умирать, я буду умирать под эту песню». Когда я слушал ее, казалось, что летаю где-то высоко – думаю, что это было подсознательное стремление к горнему миру.

Нужно сказать, что сейчас не слушают музыку так, как слушали ее тогда. Ведь что такое было «распечатать винил»? Это было настоящее счастье: купить пластинку за 40 рублей, отдав за нее всю свою стипендию, достать ее из конверта дрожащими руками, протереть иголку проигрывателя, и в полной тишине прослушать все от начала до конца. На эти пиршества духа, как на «квартирники», собирались десяток-полтора единомышленников, которые, после того, как замирали последние ноты, горячо обсуждали услышанное.

5.

Потом музыка, которую я слушал, становилась все сложнее. Я открыл для себя творчество так называемого «Клуба 27» - тех музыкантов, которые ушли из жизни 27-летними. Среди них: Джениз Джоплин, Джимми Моррисон и, конечно же, Джимми Хендрикс. Вы знаете, до этого времени я «держал дистанцию» от музыки африканского происхождения, она, при всем своем драйве, казалась мне чем-то инородным. Но творчество Джимми Хендрикса и, в особенности, его альбом «Are you experienced», опрокинуло эту установку. Я достал этот альбом и погрузился в него целиком, этот диск долгое время стоял у нас в серванте, среди маминого хрусталя. Можно также сказать, что он помог мне погрузиться в самого себя и заглянуть в свои собственные ритмы. И до сих пор эта психоделическая музыка значит для меня очень много. Так, при записи нашего первого альбома «затопленных песен» «Cannabis Sativa» в 2013 году я во многом опирался именно на психоделию Хендрикса, которая уже давно превратилась в «world music».

6.

Не так давно в этот «Клуб 27» вошла и Эми Уайнхаус (Amy Winehouse), которую я активно слушаю последние несколько лет – хотя она записала всего лишь два альбома. Когда, уже став известным фолк-музыкантом, я пришел в музыкальный магазин и сказал: «Дайте мне все про Эми Уайнхаус», на меня посмотрели … ну, очень удивленно: «Саша, неужели ты и впрямь будешь это слушать!?»

Меня поражает, с какой самоотдачей, любовью и непосредственностью она творила прекрасное. При этом она была абсолютно свободным человеком, который нисколько не цеплялся ни за свой талант, ни за саму свою жизнь – и очень легко рассталась с ней. Эта безграничная свобода слышна в каждой ее песне.

7.

Когда я поступил в университет – а сделал я это, осознанно выбрав себе профессию – то решительно оставил за спиной свое рок-н-рольное прошлое. И, заходя в магазин «Мелодия», уже скупал там академическую музыку. И разворачивал эти бумажные конверты я с пластинками с не меньшим трепетом, чем раньше распечатывал винил с западным роком. И удивлялся: откуда это во мне?!

Настоящим открытием для меня стал Чайковский. Монументальность его «Лебединого озера» совершенно затмевала тех же «Deep Purple» - которых я тоже безумно люблю. Я не пропускаю ни одного визита в Иркутск Бурятского театра оперы и балета и каждый год смотрю «Лебединое озеро» в их исполнении, наслаждаясь оркестровой музыкой. А как человек, занимающийся традиционной музыкой, не могу не отметить, что Чайковский, как, впрочем, и многие другие отечественные композиторы (та же, в частности, «Могучая кучка») в своем творчестве опирались на русскую народную музыку – ту самую кантилену. И потому, когда я еду в Европу, то стараюсь захватить с собой и свой собственный диск, и диски с «Лебединым озером», Прокофьевым, Рахманиновым – таким образом у меня на руках бывает предметный ответ на вопрос «Из какой Вы страны?» Во многом благодаря тому, что я знаком с этой академической музыкой с ранней молодости, могу сегодня достаточно глубоко работать с музыкой традиционной. И именно поэтому в самом ближайшем будущем я намереваюсь предложить совместную работу Иркутскому губернаторскому симфоническому оркестру.

8.

Квартеты Шостаковича вошли в мою жизнь абсолютно неожиданно. Несколько лет назад, собираясь в Байкальск покататься на горных лыжах, я решил прикупить в машину какой-нибудь новый диск – и столкнулся с абсолютно гениальной музыкой. Гениальной настолько, что сегодня она просто не поддается никакому истолкованию. Например, «Лебединое озеро» я могу как-то осознать и интерпретировать – но эта божественная музыка мне не по зубам. Ее просто хочется слушать и слушать, открывая с ее помощью все новые и новые глубины и в окружающем мире, и в самом себе. Это – настоящее послание человечеству, и я горжусь, что это послание оставил наш, русский человек.

В общем, обычно я добираюсь до Байкальска за час сорок – час пятьдесят – в тот раз дорога заняла три с половиной часа. Иногда я просто останавливал машину и, если бы кто-то видел мое лицо – наверное, этих свидетелей немало позабавила бы моя физиономия с отвисшей челюстью.

9.

Русский рок дошел до меня очень поздно – долгое время я вообще не считал его за музыку! Я не слушал ни Цоя, ни Гребенщикова – хотя сегодня считаю их великими музыкантами, как, впрочем, и не имеющего никакого отношения к року Владимира Высоцкого. Но в этот ТОП-10 я помещу все-таки не их, а Ольгу Арефьеву. В ней я нашел много традиции и всего того, что когда-то давала мне Жанна Бичевская. Но Жанна Бичевская как-то незаметно куда-то потерялась – а Арефьева буквально ворвалась в мою жизнь. У меня в машине есть все ее альбомы, я ходил на все ее иркутские концерты. Она пишет великолепные стихи, которые, по крайней мере, для меня, являются продолжением русских былин и сказок. А еще в ней есть какое-то поистине невероятное женское начало, в котором уживаются вместе и бесшабашность, и сострадание, и драматизм. И самое главное – несмотря на свою славу, она умудряется сохранить себя.

10.

«Воскресенье» - это группа, которая тоже сумела не изменить себе, хотя у них бывали скандалы, в результате которых они расходились – но потом сходились вновь. Казалось бы, у них очень несложные песни – но при этом они попросту великолепны и способны вести за собой. Я слушаю их – и Арефьеву – когда снимаю с себя все маски и остаюсь наедине с собой.

Александр Рогачевский Иркутск


История рок-музыки - 50 лет назад

 

Только женщина, обсудив тему по телефону в течении двадцати минут, может сказать подруге: "Ладно, при встрече поговорим - это не телефонный разговор". *** Жизнь, как электричество: с напряжением...

БайкалИНФОРМ - Объявления в Иркутске